Рассказ о семи повешенных, заказ билетов.

Рассказ о семи повешенных:

Культурный подвиг режиссера Карбаускиса и в этот раз, и всегда заключался в том, что он выводит на сцену тексты неведомые, заповедные, еще не ограненные множественными интерпретациями. В случае с рассказом Андреева Карбаускису посчастливилось выразить самую антиобщественную сегодня идею. Перед лицом близкой смерти даже террорист человечен, слаб, беспомощен, как затравленный зверь, и не способен на воспроизведение своих идей, приведших к трагедии. Легко ли заявить такое в эпоху массового террора? Наконец, вообще понимаешь, что на самом деле террор, агрессия и жертвенность были главными темами текущего театрального сезона.Андреев писал о террористах-народниках 1870-х годов — ретроспективно — в годы оторопи от поражения I русской революции. Карбаускис говорит скорее в принципе о феномене терроризма в обществе — исламском, шовинистическом, «лимоновском». В феномене всеобщего террора, как и в феномене всеобщей жертвенности заключается самоощущение современного человека, реагирующего только на агрессию или же готового только к коллективной передаче прав на свою свободу, легкому жертвованию своей волей.Литовский режиссер Миндаугас Карбаускис умудряется говорить о смерти, о страхе смерти с легким сердцем. Спектакль поставлен глазами Муси, ее восприятием, восприятием смерти 18-летней революционеркой, еще «не наевшейся» жизни, чтобы вполне ощутить ее ценность. На вздыбленном, как от большого потопа, паркете революционеры скатываются с криками восторга вниз, как с зимней горки. Смерть — это в прямом смысле слова ничто пред ощущением полноты жизни, которые проходят в свою страстную неделю семеро повешенных. Было бы ради чего жить, а там и умереть не страшно.Карбаускис играет с нашими чувствами. Философия спектакля — это смещение представлений о ценностном ряде человека эпохи террора и жертвенности. Карбаускис говорит о балансе, самоудовлетворенности садо-мазохистических взаимоотношений жертвы и насильника. Это саморазоблачение страха для тех, кто боится террора и агрессии, но готов тут же эту агрессию пролить в общество. Это саморазоблачение террора для тех, кто идейно оправдал волю к насилию, но способен и готов быть только жертвой на эшафоте, с призрачным счастье геройства и мученического горения.