Гамлет, заказ билетов.

Гамлет:

Спектакль поставлен режиссером Юрием Бутусовым очень подробно. В нем множество штрихов, деталей, нюансов, того, что называют «режиссерскими придумками». Только здесь это не «придумки» просто так, дабы заполнить время и пространство, — напротив, все осмысленно и все неслучайно. И призывает к сосредоточеннейшему соучастию, быть может даже к сотворчеству, и вовлекает в сценическую историю, рассказанную — в какой уже раз! — словно бы в первый раз. «Гамлет» неисчерпаем — если увидеть в нем «свою историю». Бутусов и его актеры ее увидели. Впечатление такое, что история эта им самим фантастически важна и необходима, что волнует их и мучает. Что понятна им - глубинно. Что рассказывается — так страстно, и так печально, и так лично…

Начало — нарочито театрально, в театральности — точнее, даже театральщине — подчеркнуто архаично. Архаичность эта к тому же отчетливо пародийна, а присмотревшись к лицам тех, кто, с кольями наперевес и в странно-нелепых шубейках изображает Бернардо, Марцелла и Горацио, — поймем: это все те же, кто, судя по программке, заявлены как Гамлет (Михаил Трухин), Клавдий (Константин Хабенский), Полоний (Михаил Пореченков). Это виттенбергские мальчишки так забавляются — оттого, что молодые и беззаботные, и им смешно и легко, и море по колено. Пока. Но потом они выйдут на авансцену, скинут шубы, вмиг вернувшись к своему обычному облику (и обычному реальному статусу), и Михаил Трухин, теперь уже не ряженый, а просто Гамлет, произнесет те слова, которые положено его герою произносить почти в самом финале: «Если чему-нибудь суждено случиться сейчас, значит, этого не придется дожидаться… Самое главное — быть всегда наготове. Раз никто не знает своего смертного часа, отчего не собраться заблаговременно?..». Так в тональность игры и беззаботности входят — пред-чувствие и пред-знание. В этом спектакле очень мало участников — такое впечатление, что это некая «труппа» разыгрывает знакомый сюжет, на ходу меняя имена, маски и личины. Лицедейство, шутовство, притворство — здесь в ходу, это стиль жизни, ее философия. Здесь все и все время — паясничают, комикуют и фиглярствуют, Гамлет в этом смысле не только не исключение — напротив, играет абсолютно по заведенным правилам, и весьма умело (а что делать?). Но его фанфаронство — горькое, отчаянное, из последних сил. Следующая сцена спектакля — королевский совет. Внесли огромный, в длину сцены, стол. Сели. Клавдий — в ярко-красном пальто, вызывающем, теперь он тут хозяин. Разбойным свистом скликает «совет». Это, как говорится у Достоевского, — «все давешняя компания», поскольку никого «липшего» здесь нет, и можно сказать, что совершенно особая масштабность этой истории — в ее сугубой камерности, даже интимности. Гамлет ему вроде бы подыгрывает, только что не поддакивает, забавно шалит, хулиганит, король до поры до времени это терпит, ведь одногодки, возможно, что и однокашники. Трухин в этой сцене смешной, легкий, забавный… Хабенский — легкий натужно, словно постоянно ждет подвоха… Однако постепенно их шуточная перепалка меняет тональность, ибо Клавдий хоть и «свой», но, как выясняется, еще и «отец», оттого гамлетовское «не кажется… а есть./ Мне „кажется“ неведомо», — брошено резко, вызывающе, а следующие в ответ фарисейские увещевания Клавдия — фальшиво поучительно, одновременно с нескрываемой угрозой. Понятно становится: мальчики выросли, и уже совсем не вместе. Впечатление, что Гамлет дотягивает, доигрывает эту сцену — из последних сил, чтобы перед всеми не раскрыться, чтобы не поняли, до какой невозможной, нечеловеческой степени ему плохо. Потом, когда остается один, с монологом про отца, — такое страдание, и такое отчаяние, и такое резкое, судорожное взросление, словно мужчина вмиг вырос из костюмчика школьника-гимназистика. И ничего ему не понятно: как? Как возможно — такое предательство, неправда такая, такие человеческие метаморфозы…

Сцена с Призраком — поразительна. Впрочем, и не призрак это вовсе — просто папа, еще молодой, и с ним вместе его маленький сын. Вдвоем, никого больше, уж точно — никаких баб. Мужская дружба отца и сына. Сначала друг за другом бегают по кругу сцены, вместо змея в руках у сына — белая, развевающаяся на ветру рубашка, потом усаживаются радом с вытащенной на сцену то ли лодкой (отец с сыном на рыбалке?) — то ли гробом, на поверхность которого после ляжет плашмя, навзничь отец… Алюминиевое ведро, в нем картошечка… Как ни странно, совсем не мешает и не воспринимается диссонансом текст про корону, про Данию. .. Ситуация любви — предательства — смерти — она всегда одна и та же, вне зависимости от подробностей. Ее и проживают, и переживают (или — не переживают!) равно, и важно лишь одно: способность актеров на эту первозданность чувства. Эти актеры — могут. Играющий отца Сергей Сосновский — чудесно нежен, обнимает Гамлета, словно ребенка, гладит босые ножки, успокаивает, почти убаюкивает. Тот — сотрясается от слез, захлебывается ими… Глаза при этом — абсолютно сумасшедшие! Можно прийти на этот спектакль с единственной целью — увидеть эти глаза! Ради таких глаз и придуман театр!

А сцена финала окажется невероятно прозаичной, почти будничной, почти безмолвной. Все соберутся вкруг стола-помоста — великолепно универсальный, придуманный художником спектакля Александром Шишкиным, предмет обстановки, за которым и едят, и пьют, и занимаются любовью, и предают, и убивают… Своеобразная тайная вечеря. Спиной к нам, опустив голову, Отец, кидающий об стол крошечные игрушечные ножички-рапиры.. Меланхолично и обреченно. Один за другим сидящие уронят на стол головы. Гамлетовское «дальше — тишина» — жутким выкриком, резким, страшным, захлебнувшимся, словно кровь горлом пошла. Финальным, окончательным осознанием, что вот он, последний миг жизни. Больше ничего не будет. Ничего и никогда. А перед тем, как закроется занавес (для них? для нас?) — нескончаемо-одиноко носящийся по кругу сцены Отец, с белоснежной рубашкой Гамлета в руках — его воздушным змеем, его попыткой свободы, его несбывшимся талисманом… Пусть сколько угодно говорят про «ментов в Эльсиноре». Я скажу совсем другое: Вам принца Гамлета? Он здесь…